В клубе, где полумрак был сладковат, как дешёвое шампанское, и воздух вибрировал от усталой музыки, он заметил её: пышную, будто вылепленную из поздней зреющей мякоти, девушку с телом, которое не про…...
В клубе, где полумрак был сладковат, как дешёвое шампанское, и воздух вибрировал от усталой музыки, он заметил её: пышную, будто вылепленную из поздней зреющей мякоти, девушку с телом, которое не просит — утверждает. Он подошёл — не как хищник, нет, скорее как поэт, впервые увидевший рифму к давно бродящей строке. Они танцевали — неуверенно, комично, но с той искренностью, что делает смех щемящим. Алкоголь был посредник, ночь — сообщник. Когда они оказались у него — неважно где, комната была лишь фоном, как шторка в театре, — камера, как старая память, ловила очертания совокупления крупным планом, вспышки кожи, полутени желания. Это не было искусством. Но и не было пошлостью. Пышная грудь девушки подпрыгивала при каждом страстном толчке, а стоны аккомпанировали их мимолетному сексу, который был не встречей влюбленных, а пересечением: он искал разрядки, она — подтверждения; и, предаваясь этому, они смотрели не друг на друга, а сквозь. Скорее это была не близость, а согласие на одиночество вдвоём — каждый стремился насытить только свою жажду. В этой запотевшей объективом зарисовке жила простая правда: они сношались не в стремлении подарить, а в стремлении взять — и взяли ровно столько, сколько нужно, чтобы забыть друг друга утром.
